Главная > Мир Все новости
«Если человечество все-таки выживет»: взгляд писателя из Нью-Йорка

«Если человечество все-таки выживет»: взгляд писателя из Нью-Йорка

01/04/2020

 

Весна как весна, по американскому календарю с 19 марта, но нарциссы пошли в цвет неделей раньше. В Ботаническом саду, благо рядом с его больничкой - между Mount Hebron, где лежит Довлатов, доктор пытался его спасти, поставив ложный диагноз цирроз печени, и самым большим в стране Китай-городом – стражей в саду никого ввиду форсмажорного вируса, а потому, не таясь, он нарвал жене шикарный букет разносортных нарциссов, да еще случаем прихватил несколько гиацинтов белых, розовых, один синий.

Весеннее трехцветие, не хватает тюльпанов.

Доктор совсем зарылся в работе, хотя вирус был не по его кардиологической части, но всем хватало в эти дни. Он шел вдоль кладбищенской ограды, откуда высовывалась, цепляясь за железные прутья и колючую проволоку, его любимая, хоть и паразит, жимолость, он узнавал ее по запаху еще до того, как видел, нюх обгонял зрак – вся зеленая, но пока еще без цветов. Город больше не отличался от кладбища, а живые на удаленке - от покойников в могилах. Нью-Йорк весь как вымер на чрезвычайном положении ввиду чрезвычайных обстоятельств. Проносились только скорые помощи и громыхали устрашающие мастодонты рефрижераторы - в помощь переполненным моргам.

Как и большинство его бывших соотечественников, хотя и врач, он легкомысленно относился к запретительным табу и призывам к карантинной самоизоляции, а указы множились по несколько на дню, но его беспечность, пожалуй, даже превосходила по причине его затяжного предсмертия после двух кряду операций, когда он распрощался с жизнью, но ему вдруг полегчало, из доживаго превратился в выживаго, передумал умирать и вернулся на работу в свою пресвитерианскую больницу, которую знал, как дом родной – как врач, как пациент и снова как врач. Здесь, наверное, и помру, если еще не помер, но вот жив и по мере сил спасаю от смерти других. А на себя сил хватит?   

Ну да, мы живем, под собою не чуя страны, тем более в самом эпицентре этого коронного вируса – в Городе желтого яблока самый статистически болезный его Куинс, но, пережив свою онкологическую смерть, он получил если не иммунитет, то передышку и не собирался умирать от жалкого китчевого виряки, пусть и таинственного происхождения. Вряд ли все-таки искусственного, хотя в ходу конспирально-завиральные гипотезы в направлении мировой закулисы, включая традиционного со средневековых чумных времен козла отпущения, а он жил и практиковал, как врач, в густо населенном этим племенем районе: «Заходите в наше гетто, завтра будет здесь погром».

Или Божья кара, а козлом отпущения все человечество скопом за его непотребство в обращении с данной ему все-таки не в дар, а напрокат планетой, которую оно эксплуатировал нещадно, варварски, изничтожая собственную среду обитания и кормовую базу? И вот планета из инстинкта самосохранения, дабы спастись, истребляет своего убийцу – человека. Торжество Греты Тунберг с ее последним экологическим предупреждением, устами младенца глаголет истина, ненавидимые ею самолеты не летают, поезда не ходят, машины не ездят, никаких больше на земле человеков, и пустыня внемлет Богу, как предсказывал гениальный молодой человек в своем библейско-интимном стихе. Если уже сейчас побочный продукт этого вируса – нет зла без добра – очищение воздуха и восстановление первозданной земной атмосферы.

А если человечество все-таки выживет, но в значительно поредевшем состоянии, коли на горизонте уже маячат демографические проблемы в связи с резким снижением сексуальных контактов по коронавирусной причине. Нет, зловещий вирус не передается половым путем, но рвутся случайные, нерегулярные, да и просто незарегистрированные связи, а семейные пары в большинстве своем уже выполнили план по деторождению, да и не время сейчас заводить потомство ввиду финансовой неопределенности и психологической сумятицы. Да здравствуют кондомы и аборты! Совсем иная ситуация, чем в старые добрые времена чумных и холерных пандемий в сопутствии адюльтера, промискуитета, разврата – словно сама природа брала реванш за повальную смерть, см. «Декамерон» и «Пир во время чумы». В наш коммуникационно-виртуальный век ситуация прямо противоположная, и если Грета Тунберг выживет и нарожает экологически чистых деток, то разве что непорочным путем.  

С этими зряшными думами о смерти, доктор дошел до опустелого кампуса Куинс-колледжа, единственное его утешеньице в послеоперационный период, где он, вырулив из-под смерти, был занят суетным разглядыванием табунов девушек в цвету, улица с односторонним движением – они на него не глядят, вышел из обоймы, а если и глянут, то не с той точки, с которой глядел на них жадным ненасытным взором василиска выписавшийся из больницы, чудом увильнувший от Танатоса, предпочтя ему Эрос, пусть вприглядку. Эстетически, объяснял его пригляд за разноплеменными студентками психиатр. Но с эрекцией, признавался доктор доктору и совсем уже некстати спрашивал сам себя, дотягивает ли теперь его встанька до среднестатистических четырнадцати с половиной или с возрастом потерял в росте, как и он сам? Пусть вуайор, пусть без взаимности, никакой надежды потараканиться, как выражался третий доктор писатель в песне в прошлом веке, но эти гормональные всполохи на излете жизни молодили если не плоть, то дух. И вот теперь, когда город на военном положении, колледж на замке, кампус на запоре, где теперь пасутся эти девичьи табуны, а скорее разбежались кто куда?

- Идущий на смерть приветствует идущую на смерть, salutant!

- Юмор висельника, - ответствует его волжанка из Питера, в которую влюбился, когда та была – вот почему он соглядатствует на кампусе! – сопливой первокурсницей в угрюм-стране, по которой она теперь тоскует, а у него никаких ностальгий и сожалений. О чем жалеть, ностальгия – мираж. Где угодно, лишь бы рядом с ней, потому как связь мужа с жено тогда только в кайф, считал некто из французов, если в основании наслаждение или воспоминание или желание, а у него все три разом. Вот троичная причина его повышенной до сих пор чувственности, несмотря на заемный возраст, если считать семьдесят за положенный мужчине срок. Другой вопрос – как развеять ее душевный мрак, который получил теперь объективное обоснование?

- Что имеем в итоге? - объяснял доктор жене, пока она распределяла по вазочкам его цветы и жалилась на аллергию, хотя аллергия у нее на здешнюю жизнь, а не на цветы. - Покойники не заразные, заразы курсисточки незнамо где, в больничке я в противогазе, про евреев ни слова, чтобы не прослыть антисемитом или хуже того жидолюбом. 

- Ты подвергаешь опасности не только себя, но и меня, придурок.  

Она была резко против его возвращения на работу, хотя он сохранял теперь с ней дистанцию, в маске и перчатках.

- Пусть мертвые хоронят своих мертвецов, - попытался он утешить ее евангельской крылемой.

- Каково это было слышать его адептам, ученикам, эпигонам...

- … и сообщникам, как вчера сказала наша дочь в поисках русского слова.

Большой его друг, их дочь жила в Силиконовой долине, и телефонное общение с ней участилось после того, как она в последний момент отменила свою рутинную весеннюю побывку к ним в Нью-Йорк, опасаясь, что город поставят на карантин и ей будет не выбраться обратно.

Вот и отпала ближайшая координата будущего времени, а доктор расставлял их, прощаясь с жизнью – доживет или не доживет? Сейчас, получив отсрочку, он повел счет заново, хотя пообвыкся с жизнью, никак не мог представить, что умрет. Со смертью накоротке – как больничный врач и как доктор с Русской улицы, где у него в пациентах несколько писателей, включая помянутого покойника, которого ему так и не удалось отвадить от алкоголя с помощью лжедиагноза. Чтобы хоть как-то соответствовать своей литературной клиентуре, да и жена из пишущей породы, он и стал книгочеем, коим не был на родине, и поднабрался цитат, коими злоупотреблял.

Скольких людей он оплакал, как врач, а кто оплачет его?

Первой теперь в его новой футуристской системе координат была как раз кладбищенская жимолость, которая цвела по нескольку раз в году, но в этом запаздывала. А доживет ли он до своего дня рождения, когда ему стукнет… - замнем для ясности? До рутинного броска на север в Квебек от удушливого липкого невыносимого ньюйоркского лета? И так далее – вплоть до третьего ноября, если выборы не отменят из-за короны – кому достанется президентская корона на этот раз? Ну да, политическое животное, а Тютчев – нет, чьи последние слова:

- Взята ли Хива?

Гекуба, Гекубе…

В тему: мы живем – и чем дальше, тем больше – в неустойчивом мире, где случайность становится необратимостью. По-научному, синергетика, по-американски predictable unpredictability, а поэтически - от блоковского Нас всех подстерегает случай до пастернаковского И чем случайней, тем вернее слагаются стихи навзрыд. Не обязательно навзрыд, а если автор сухоглаз и льет горючие слезы снутри себя? Он-то как раз из породы слезоточивых, докторская практика не высушили его слезоточивые протоки, промокашек не хватает, и душа у него, в отличие от гераклитовой, влажная, семитская, египетская. В самом что ни на есть прямом смысле: люди – слезы Осириса, которых тот наплакал, и пелены, в которые забинтовывали фараонов, смачивали слезами, возвращая Богу богово.

- Ты у нас как большевик – чем хуже, тем лучше, - говорит он своей некрофилке. -Жить – это упражняться в смерти.

- Еще чего! Зачем упражняться в смерти, если у каждого получается с первого раза?

- А предсмертные танталовы муки?

- Сама смерть безболезненна, - говорит умная дурка. – Эвтаназия от Бога.

- Много ты знаешь! Смерть тебе лично об этом сообщила?

- Помнишь погребение графа Оргаса в часовне в Толедо?

- Еще бы! Доменикос Теотокопулос, он же – Эль Греко.

- Спасибо за справку, не в том дело.

- Да, завораживает, не оторваться. Мы в этой погребальной часовне часа два провели. Сторож прогнал. Один сюжет в двух местах одновременно. В дольнем и горнем мирах. Внизу на земле идальгос хоронят тело графа Оргаса, а на небесах Иисус, Богоматерь, апостолы и ангелы принимают душу усопшего.  

- Формалист! Был и остался. Разве в этой двухъярусной композиции магия?

- Помню. Как соединены, как связаны между собой мир земной и мир небесный, да?

Никто, никто, только она умела так говорить об искусстве:

- В промежуточном пространстве, между небом и землей, над головами грандов и священнослужителей - ангел с распростертым крылом бережно, как акушер, принимает новорожденную душу, а та, пройдя родовыми ходами, выскальзывает из женского лона прямо ему в руки, яко младенец. И все это в таинственных, неземных всполохах света и цвета, в завихрениях линий. Потому и завораживает, но так и не раскрывает свою метафизическую тайну.

- А Эль Греко знал разгадку? Или это и есть непостижное уму виденье – как душа родовыми путями пробирается на небеса, и художник - визионер подсмотрел и остановил чудное мгновенье на столетия вперед?  

- Безболезненные роды? А отделение души от тела, если только душа, приобретя при жизни смертные черты, не умирает вместе с телом? Отсутствие желания жить еще не есть желание умереть.

За ужином он поперхнулся и долго не мог откашляться.

- Не в то горло попало, - успокоил доктор заволновавшуюся жену. – Опять покрыто тучами лицо? Катастрофы, катастрофистка, не будет. Просто перебрал сегодня, собирая после работы цветочки святого Франциска. Клонит ко сну, рушусь в койку.

Ночью ему поплохело, кашель был сухой, изнуряющий. Как ни долго в Америке, она жила они по старинке - всунула ему градусник под мышку, а не в рот. Набирая номер скорой, переводила в уме цельсии в фаренгейты.

В больнице его хватило еще на шутку:

- Где морг? Чтобы не заблудиться.

Дело шло на поправку, он держал свою жену-девочку за руку, как когда-то в стране, по которой не испытывал ностальгии, то ли полынная весна в Коктебеле, то ли дождливое лето в Сестрорецке на Финском заливе, то ли жарища в Новом Свете в Крыму. Жизнь соскальзывает в прошлое, обнуляя настоящее и не оставляя ничегошеньки за душой. Пусть затейливая память и меняет его очертания, манипулируя с временем, что твой Эйнштейн с Бергсоном и Прустом с его ужастиком: время старит людей, но не их чувства.

Он открыл глаза, над ним склонилась маска.

- Узнаю тебя, маска, - пошутил он, узнавая жену. – Живы будем – не помрем. – И совсем уже шепотом, еле слышно:

- Выздоровел!

И умер.

Все-таки непорядок, подумал я, проходя мимо буйно цветущей жимолости, когда врач умирает прежде больного.

Тюльпаны еще не распустились – вот-вот.

 

 

 

 

Источник: www.mk.ru

Комментарии


Комментариев нет!
Внимание: Cookie-файлы

Приветствуем вас на интернет-портале «Всемирная Россия»! Мы используем файлы Cookies, чтобы сделать наш сайт максимально удобным и привлекательным для вас. Оставаясь на сайте, вы подтверждаете, что согласны пользоваться файлы Cookies и Политика конфиденциальности.