Около 600 ученых почти из 50 стран собрал Первый Евразийский конгресс лингвистов, состоявшийся в Москве. Главная его тема — сохранение языкового разнообразия мира. Та же проблема объявлена ключевой в рамках Международного десятилетия языков коренных народов, проводимого ООН в 2022–2033 годах. О том, как решить эту задачу, «Русский мир.ru» беседует с одним из соорганизаторов конгресса, директором Института языкознания РАН Андреем Кибриком.

— Андрей Александрович, Первый Евразийский конгресс лингвистов связан с Международным десятилетием языков коренных народов?

— Они более или менее параллельны, но параллельные прямые иногда пересекаются. Ведь Институт языкознания РАН занимается всеми языками народов России, а подавляющее большинство из них находится в опасности. Это один из ключевых поводов для беспокойства лингвистов: процесс исчезновения языков стал мировой проблемой в силу глобализации и, как следствие, перехода людей в общении на более престижные, более крупные языки. Есть даже прогнозы, что примерно из 7 тысяч языков, существующих на планете, к концу этого века останется только половина. Возможно, их количество сократится даже в три раза. То есть если у какого-то языка нет носителей моложе, допустим, 50 лет, то его исчезновение лишь вопрос времени. И таких языков, к сожалению, много. Например, в России 74 процента языков находится под угрозой исчезновения.

— И Международное десятилетие языков коренных народов, и Евразийский конгресс ставят амбициозную задачу — сохранение языкового разнообразия. Каковы ее главные вызовы?

— Главный вызов — доминирование «больших» языков: английского, испанского, китайского, арабского, русского и других, чуть менее распространенных, но тоже доминирующих в разных регионах мира. Их давление постепенно ведет к тому, что другие языки ослабевают и в конце концов исчезают. Встречный вызов и смысл Международного десятилетия — попытаться замедлить, а если удастся, то и развернуть вспять процесс исчезновения языков. За последние пятьдесят лет лингвистами мира разработаны разные практики, благодаря которым удалось сберечь некоторые близкие к исчезновению языки. Есть даже примеры возрождения языков. Существует метод, при котором детей дошкольного возраста коммуницируют с поколением бабушек и дедушек, еще владеющих родной речью. Это происходит, так сказать, через голову поколения родителей, уже не владеющих этническим языком. Такая практика получила название «языковые гнезда». Впервые она была придумана и опробована в Новой Зеландии, где английский почти вытеснил язык аборигенов полинезийcкой группы — маори. Не везде, но в некоторых местах эта практика сработала. В Финляндии по такому же принципу был восстановлен один из саамских языков — инари. Эти примеры показывают, что чудеса случаются. Чудо возможно и в России, где в ряде регионов эта практика применяется. Одно из таких «гнезд» создано в Карелии. Это непростая работа, но там есть люди, которые поняли методику и осуществляют ее на практике. Отдельные аналогичные попытки есть в Сибири. Институтом языкознания РАН по поручению президента РФ разработана специальная «Программа сохранения и развития языков России», финансируемая государством. Реализация программы недешева, требует интеллектуальных и материальных вложений, но есть четкое понимание, что сохранение языкового разнообразия так же важно, как сохранение, например, биологического разнообразия. И это еще один вызов.

— Как родилась идея проведения Первого Евразийского конгресса лингвистов?

— Дело в том, что есть Международный комитет лингвистов, базирующийся в Нидерландах. Он уже почти целый век проводит конгрессы лингвистов, которые проходят раз в пять лет. В 2023 году очередной конгресс должен был пройти в Казани, но после начала СВО Международный комитет лингвистов его отменил и передал его проведение Польше. Получилось забавно: в Польше конгресс прошел по программе, составленной нами. План, мягко говоря, позаимствовали, не сославшись на источник. Что делать? Можно было продолжать о чем-то просить, можно было обидеться и замкнуться в своей обиде. Мы эти два варианта отвергли и решили провести альтернативное мероприятие. Так был придуман Евразийский конгресс лингвистов. Его поддержал Владимир Толстой, который в то время был председателем Совета по русскому языку при Президенте России.

— Если конгресс евразийский, то почему на нем обсуждается проблема сохранения языков Африки?

— Евразию мы рассматриваем как центр притяжения других континентов и языков, поэтому с точки зрения лингвистики Африка и Америка не чужие Евразии. Африка вместе с Евразией составляют Старый Свет. Такой регион, как Ближний Восток, включает части Азии и части Африки, там везде распространены и арабский язык, и языки, родственные арабскому. То есть с точки зрения лингвистики границы между континентами условны. Как условна граница и для русского языка, распространенного, например, на Аляске в Америке. Поэтому языки Африки, Америки, Океании нам исключать нет резона. Они представляют научный интерес для Евразийского конгресса. То есть наука должна не разъединять, а сближать — в данном случае языки.

— Одна из ключевых задач конгресса — сохранение языкового многообразия. С точки зрения научной и культурной — цель понятна. С точки зрения практической — сближение народов идет через «большие» или международные языки. Зачем этому препятствовать, если другие языки исчезают сами?

— Есть много ответов на этот вопрос. Я на днях делал доклад на конференции в Южной Осетии, в Цхинвале, и выделил в нем ряд таких причин. Первая — наша Конституция. В ней четко прописано, что государство берет на себя ответственность за сохранение языкового разнообразия.

Вторая причина культурно-историческая. Каждый язык — это определенный взгляд на мир, это определенное достижение человечества, система представлений и смыслов. И если такое наследие исчезает бесследно, это нас обедняет, делает среду обитания более монотонной.

Третья причина психологическая. Язык является частью идентичности человека. Известно, что люди, вынужденные перейти с языка, на котором с ними говорила мать, на иной язык, в той или иной степени фрустрированы. Если неудовлетворенность потребностей и несоответствие желаний и возможностей носят массовый характер и свойственны какой-то группе людей, то это может привести к негативным явлениям, в том числе к экстремизму. Да, переход на так называемые «большие» языки является естественным, но он должен проходить мягче, чем сегодня. И уж тем более не обвально. К сожалению, процесс сокращения языков иногда идет настолько резко, что порой молодое поколение не имеет одного языка общения с поколением своих бабушек и дедушек. Пожилые люди говорят только на этническом языке своего народа, а внуки, например, только на английском или русском. Это создает дискомфорт и у отдельной личности, и у целых языковых групп.

Четвертая причина: явление билингвальности представляет собой когнитивный ресурс. Веками проверено и доказано, что это вещь полезная. Иначе говоря, владение «лишним» языком — это не избыточная нагрузка на мозг, а дополнительная интеллектуальная возможность, которая расширяет взгляд человека на мир. Есть даже такое направление, как экономическая лингвистика. Она выделяет знание языков и владение ими как некий полезный ресурс — и пользовательский, и ценностный. Возникло даже такое явление, как языковой туризм, когда люди едут куда-то, чтобы услышать, как говорят на экзотическом языке.

Это основной спектр причин, по которым сохранение языков — это плюс. Конечно, если оно добровольное. Люди ведь не экспонаты в этнографическом музее, они имеют право в том числе на совершение вредных для себя поступков, в этом им нельзя отказать. Но и общество, говорящее на «больших» языках, должно дать шанс другим языкам сохраниться.

— На Евразийском конгрессе 18 научных секций. Какие из них самые важные и почему?

— Они все важны. Несправедливо было бы сказать, что какие-то из секций важнее, чем другие. У нас 11 направлений по конкретным языкам или группам языков. Например, русскому языку уделено отдельное направление, поскольку он важен и как «большой» язык межнационального общения, и как язык, который существует во множестве региональных вариантов. Так, у нас есть доклад с Камчатки о русском языке, который возник в результате контакта русских с аборигенами полуострова. Или есть лежащая на поверхности научная тема, которой пока никто не занимается: русский язык новых регионов. Он сильно отличается от русского языка, допустим, Московского региона. Однако язык новых регионов может вскоре исчезнуть в результате нивелирования. Кстати, так происходит в Крыму, где особенности русского языка полуострова утрачиваются. Крымский русский, на котором говорили еще десять лет назад, по мнению некоторых наблюдателей, быстро уступает стандартам «обычного» русского языка.

В целом для каждого из 18 направлений, представленных на конгрессе, были отобраны доклады специалистов, которые работают по темам много лет. Наш принцип отбора и приглашения прост: мы не назначали докладчиков, ждали инициативной присылки заявок, и заявки пришли со всего мира. Отобраны лучшие по качеству доклады. Задача состояла в том, чтобы обеспечить максимально высокий научный уровень конгресса.

— Летом 2023 года II Международная конференция лингвистов в Санкт-Петербурге, куда приехали ученые из 41 страны, признала Россию одним из лидеров цифровизации родных языков. В «Яндекс-переводчике» уже занимаются оцифровкой осетинского, чеченского, коми и тувинского языков. На очереди и другие. Как оцифровка родных и особенно исчезающих языков способствует их сохранению?

— Есть мнение, что малые языки могут существовать только в рамках традиционного быта. Например, сибирские языки, на которых говорят или говорили оленеводческие народы. Однако в связи с сокращением и даже исчезновением оленеводства некоторые ученые считают, что и языки оленеводов исчезнут, поскольку исчезает вид деятельности, с которым они связаны. Но остается шанс погрузить уходящие языки в современный мир, связанный с интернетом, мультимедийными технологиями и сопровождающими их гаджетами. Конечно, цифровые технологии дают новое дыхание языкам. Вы упомянули относительно крупные языки — чеченский, тувинский… Они сравнительно неплохо себя чувствуют. Естественно, цифровизация создает для них новые формы жизни, новую среду обитания, что, безусловно, позитивный процесс. Желательно его распространить и на те языки, которые не являются государственными языками республик. Ведь одно дело общаться в мессенджере на татарском или бурятском, другое — на каком-нибудь «маленьком» языке народа Сибири, у которого всего тысяча носителей. Часто у исчезающих языков такой возможности нет, их носителям остается только переходить на русский.

— По плану Международного десятилетия к 2028–2032 годам в России оцифруют около 100 языков, а их в стране, по разным данным, от 250 до 277. Дойдет ли дело и до них?

— Думаю, дойдет. Надо сказать, что в последние годы образовался спонтанный и довольно симпатичный слой языковых активистов. Это люди-подвижники, которые озабочены судьбой миноритарных языков, то есть языков малых по численности групп. Они посвящают часть своей жизни заботе о каком-то одном, а иногда и о нескольких языках. Иногда языковые активисты сами происходят из малых этнических групп, иногда это люди, пришедшие извне. Например, русские, которые оказались в той или иной местности, где говорят на малом языке, поняли его ценность и захотели заниматься его поддержкой. Среди таких активистов есть IT-специалисты, готовые создавать языковые электронные ресурсы. И процесс языкового активизма набирает силу, независимо от наличия или отсутствия финансирования или господдержки.

Кстати, уточню: согласно подсчетам специалистов Института языкознания, в России представлено 155 языков.

— Как помимо цифровизации меняются подходы к изучению языков, стимулирующие людей говорить на родных языках?

— Программа, которую создали мои коллеги, включает 20 направлений языковой политики. Одно из важнейших — это поддержка межпоколенческой передачи родного языка детям начиная с дошкольного возраста. И это не только «языковое гнездо». «Гнездо» — это метод экстренной компенсации, когда межпоколенческая передача разорвана. То есть родители перестали передавать язык детям, поскольку выросли говорящими только на русском языке. Вот там, где этот разрыв еще не произошел, нужно суметь его предотвратить, чтобы хотя бы часть детей именно в семьях, непосредственно от родителей усваивала язык своего этноса. Цель этого направления программы состоит в том, чтобы утвердить такую практику: говорить в семье на родном языке — это норма.

Другой комплекс вопросов связан с престижем малых языков. Это очень трудная тема, поскольку по объективным обстоятельствам некоторые языки престижнее других. Например, тот же ЕГЭ сдают на русском, чтобы поступить в вуз, а язык предков представителя малых народов уже не так важен с практической точки зрения. Этот фактор, конечно, действует против миноритарных языков. Ситуацию нужно уравновешивать. К примеру, создать ЕГЭ на других языках. Ради чего? Ради повышения престижа языков. Для этого есть много разных приемов. Один из них — создание так называемого языкового ландшафта. И он уже складывается. Вот я прилетел во Владикавказ. Там на здании аэропорта написано «Добро пожаловать» и на русском, и на осетинском языках. Вот она — ступенька, которая приподнимает престиж осетинского языка. Дальше важно, чтобы названия улиц, магазинов, ценники в магазинах сопровождались надписями и на локальных языках. Это еще один шаг к повышению авторитета и формированию подсознательного желания говорить на родном языке.

— Как сделать так, чтобы на родных, особенно редких языках было сначала экономически выгодно, а потом престижно говорить?

— Это сложнейшая проблема. Есть разные, в том числе полемичные, предложения для ее решения. Скажем, возрождение национальных промыслов, в которых традиционно практиковалась речь на этнических языках. Это может быть связано с предоставлением определенных льгот малочисленным народам. Обсуждаются и иные предложения, заслуживающие изучения и обдумывания. Например, доплачивать госслужащим, которые могут обслуживать людей более чем на одном языке, а также тем, кто занят в коммерческих сферах — в магазинах, на рынке. Это позиция «пряника». Есть позиция «кнута»: штрафовать тех, кто не отвечает в службах сервисов на местном языке. Мне такой подход кажется слишком жестким, а вот метод «пряника» заслуживает изучения и внедрения. Если людей будут премировать за знание нескольких языков где-нибудь в многоязычных Дагестане или на Сахалине, чем это не мотивация к развитию многоязычности?

— Не приведет ли такого рода стимулирование национальной самобытности к побочным эффектам, допустим к росту национализма?

— Национализм растет на любой почве. Скажем, он растет на почве бедности, но он же может процветать и на почве богатства, что доказывает пример канадского Квебека. Да, проблема роста национализма, конечно, существует. Но, с другой стороны, когда родные языки исчезают, а люди массово переходят на другие языки, это тоже может спровоцировать распространение идей экстремизма. Поэтому я думаю, что в нынешней непростой языковой ситуации нужна очень сбалансированная языковая политика. Большое языковое сообщество мировых языков должно демонстрировать этническим меньшинствам, что они ему небезразличны. Это хороший рецепт от угрозы роста национализма.

— Как вы относитесь к опыту Ханты-Мансийского автономного округа и Якутии, где придумали проект «Айти-Стойбище»? Дети, живущие в оленеводческих стойбищах с родителями, обучаются дистанционно, посещая школу лишь эпизодически. Это дает им возможность не забыть родной язык и обучиться национальным ремеслам. Насколько перспективен такой подход?

— Знаю общую концепцию такого рода подхода. Мне кажется, направление мысли верное. Вопрос, конечно, в его реализации. Идея объединения информационных технологий с традиционной жизнедеятельностью, безусловно, здравая. Ведь когда целая этническая группа лишается традиционной среды обитания, это подрывает ее идентичность. Неоднократно слышал от этих людей: «Мы потеряли представление о том, кто мы такие». Или: «Мы перестали вроде бы быть теми, кем были раньше, но мы не стали русскими». Или американцами, канадцами. Подобная утрата идентичности может приводить к самым разным кризисным явлениям — депрессии, алкоголизму, тяге к наркотикам и прочим проблемам, которые характерны для людей, потерявших идентичность или понимание того, кем они являются. Я думаю, «Айти-Стойбище» — это хорошая идея, но насколько качественно она реализуется — этот вопрос надо специально изучать.

— И все-таки, как решить сложную задачу: поддерживать рост интереса к изучению русского языка, но при этом не дать умереть миноритарным языкам?

— На самом деле противоречия между этими двумя векторами нет. У меня есть коллега, Ольга Анатольевна Казакевич (см.: «Русский мир.ru» № 3 за 2020 год, интервью «Язык сломаешь?»). Она много лет занимается изучением разных языков Сибири. У нее есть афористичная формулировка: «Русский язык не вместо родного, а вместе с родным». «Не вместо, а вместе» — универсальная формула. На самом деле нет проблемы в том, чтобы мозг обычного человека вмещал два или даже несколько языков. Быть двуязычным — это плюс, а не какая-то сверхъестественная нагрузка. Поэтому вполне естественно владеть «большим» языком, в нашем случае русским, для общения в жизни, образовании, профессии, но при этом не забывать и язык своих предков, который занимает отдельную нишу в жизни человека. Неоднократно доказано, что это сочетаемые и хорошо друг друга дополняющие вещи. Есть даже подтвержденные научные данные о том, что билингвизм замедляет деменцию в старшем возрасте. Вот такое неожиданное упражнение для развития мозга.

— Могли бы вы спрогнозировать, к каким выводам — фундаментальным, прикладным или промежуточным — придет в итоге Первый Евразийский конгресс лингвистов?

— Наука, конечно, неисчерпаема, поэтому сказать, что мы придем к каким-то окончательным выводам, было бы самонадеянно. Для меня лично сверхзадача состоит в том, чтобы противостоять изоляции российской науки. Тенденция эта, к сожалению, есть. Она не носит тотального характера, но она заметна. И то, что на Евразийский конгресс лингвистов приехали ученые в том числе из так называемых недружественных стран — у нас из восьми пленарных докладчиков четверо прибыли из США, Нидерландов, Германии и Финляндии, — тоже любопытный штрих. А это страны сильной науки. Было бы крайне наивно полагать, что можно от такой науки как-то отстраниться и начать строить другую. Это абсолютно невозможно. Надо использовать ресурс наших личных контактов, наших коллегиальных взаимоотношений. К тому же эти ученые проявляют личную смелость, личную приверженность высшим ценностям, выступая у нас в качестве пленарных докладчиков. Им всем это дается непросто, но они тем не менее верны ценностям науки. Мы, как и они, должны сохранять и развивать всемирную сеть научных связей. Она является нормальной питательной средой для научного прогресса.

Около 600 ученых почти из 50 стран собрал Первый Евразийский конгресс лингвистов, состоявшийся в Москве. Главная его тема — сохранение языкового разнообразия мира. Та же проблема объявлена ключевой в рамках Международного десятилетия языков коренных народов, проводимого ООН в 2022–2033 годах. О том, как решить эту задачу, «Русский мир.ru» беседует с одним из соорганизаторов конгресса, директором Института языкознания РАН Андреем Кибриком.

— Андрей Александрович, Первый Евразийский конгресс лингвистов связан с Международным десятилетием языков коренных народов?

— Они более или менее параллельны, но параллельные прямые иногда пересекаются. Ведь Институт языкознания РАН занимается всеми языками народов России, а подавляющее большинство из них находится в опасности. Это один из ключевых поводов для беспокойства лингвистов: процесс исчезновения языков стал мировой проблемой в силу глобализации и, как следствие, перехода людей в общении на более престижные, более крупные языки. Есть даже прогнозы, что примерно из 7 тысяч языков, существующих на планете, к концу этого века останется только половина. Возможно, их количество сократится даже в три раза. То есть если у какого-то языка нет носителей моложе, допустим, 50 лет, то его исчезновение лишь вопрос времени. И таких языков, к сожалению, много. Например, в России 74 процента языков находится под угрозой исчезновения.

— И Международное десятилетие языков коренных народов, и Евразийский конгресс ставят амбициозную задачу — сохранение языкового разнообразия. Каковы ее главные вызовы?

— Главный вызов — доминирование «больших» языков: английского, испанского, китайского, арабского, русского и других, чуть менее распространенных, но тоже доминирующих в разных регионах мира. Их давление постепенно ведет к тому, что другие языки ослабевают и в конце концов исчезают. Встречный вызов и смысл Международного десятилетия — попытаться замедлить, а если удастся, то и развернуть вспять процесс исчезновения языков. За последние пятьдесят лет лингвистами мира разработаны разные практики, благодаря которым удалось сберечь некоторые близкие к исчезновению языки. Есть даже примеры возрождения языков. Существует метод, при котором детей дошкольного возраста коммуницируют с поколением бабушек и дедушек, еще владеющих родной речью. Это происходит, так сказать, через голову поколения родителей, уже не владеющих этническим языком. Такая практика получила название «языковые гнезда». Впервые она была придумана и опробована в Новой Зеландии, где английский почти вытеснил язык аборигенов полинезийcкой группы — маори. Не везде, но в некоторых местах эта практика сработала. В Финляндии по такому же принципу был восстановлен один из саамских языков — инари. Эти примеры показывают, что чудеса случаются. Чудо возможно и в России, где в ряде регионов эта практика применяется. Одно из таких «гнезд» создано в Карелии. Это непростая работа, но там есть люди, которые поняли методику и осуществляют ее на практике. Отдельные аналогичные попытки есть в Сибири. Институтом языкознания РАН по поручению президента РФ разработана специальная «Программа сохранения и развития языков России», финансируемая государством. Реализация программы недешева, требует интеллектуальных и материальных вложений, но есть четкое понимание, что сохранение языкового разнообразия так же важно, как сохранение, например, биологического разнообразия. И это еще один вызов.

— Как родилась идея проведения Первого Евразийского конгресса лингвистов?

— Дело в том, что есть Международный комитет лингвистов, базирующийся в Нидерландах. Он уже почти целый век проводит конгрессы лингвистов, которые проходят раз в пять лет. В 2023 году очередной конгресс должен был пройти в Казани, но после начала СВО Международный комитет лингвистов его отменил и передал его проведение Польше. Получилось забавно: в Польше конгресс прошел по программе, составленной нами. План, мягко говоря, позаимствовали, не сославшись на источник. Что делать? Можно было продолжать о чем-то просить, можно было обидеться и замкнуться в своей обиде. Мы эти два варианта отвергли и решили провести альтернативное мероприятие. Так был придуман Евразийский конгресс лингвистов. Его поддержал Владимир Толстой, который в то время был председателем Совета по русскому языку при Президенте России.

— Если конгресс евразийский, то почему на нем обсуждается проблема сохранения языков Африки?

— Евразию мы рассматриваем как центр притяжения других континентов и языков, поэтому с точки зрения лингвистики Африка и Америка не чужие Евразии. Африка вместе с Евразией составляют Старый Свет. Такой регион, как Ближний Восток, включает части Азии и части Африки, там везде распространены и арабский язык, и языки, родственные арабскому. То есть с точки зрения лингвистики границы между континентами условны. Как условна граница и для русского языка, распространенного, например, на Аляске в Америке. Поэтому языки Африки, Америки, Океании нам исключать нет резона. Они представляют научный интерес для Евразийского конгресса. То есть наука должна не разъединять, а сближать — в данном случае языки.

— Одна из ключевых задач конгресса — сохранение языкового многообразия. С точки зрения научной и культурной — цель понятна. С точки зрения практической — сближение народов идет через «большие» или международные языки. Зачем этому препятствовать, если другие языки исчезают сами?

— Есть много ответов на этот вопрос. Я на днях делал доклад на конференции в Южной Осетии, в Цхинвале, и выделил в нем ряд таких причин. Первая — наша Конституция. В ней четко прописано, что государство берет на себя ответственность за сохранение языкового разнообразия.

Вторая причина культурно-историческая. Каждый язык — это определенный взгляд на мир, это определенное достижение человечества, система представлений и смыслов. И если такое наследие исчезает бесследно, это нас обедняет, делает среду обитания более монотонной.

Третья причина психологическая. Язык является частью идентичности человека. Известно, что люди, вынужденные перейти с языка, на котором с ними говорила мать, на иной язык, в той или иной степени фрустрированы. Если неудовлетворенность потребностей и несоответствие желаний и возможностей носят массовый характер и свойственны какой-то группе людей, то это может привести к негативным явлениям, в том числе к экстремизму. Да, переход на так называемые «большие» языки является естественным, но он должен проходить мягче, чем сегодня. И уж тем более не обвально. К сожалению, процесс сокращения языков иногда идет настолько резко, что порой молодое поколение не имеет одного языка общения с поколением своих бабушек и дедушек. Пожилые люди говорят только на этническом языке своего народа, а внуки, например, только на английском или русском. Это создает дискомфорт и у отдельной личности, и у целых языковых групп.

Четвертая причина: явление билингвальности представляет собой когнитивный ресурс. Веками проверено и доказано, что это вещь полезная. Иначе говоря, владение «лишним» языком — это не избыточная нагрузка на мозг, а дополнительная интеллектуальная возможность, которая расширяет взгляд человека на мир. Есть даже такое направление, как экономическая лингвистика. Она выделяет знание языков и владение ими как некий полезный ресурс — и пользовательский, и ценностный. Возникло даже такое явление, как языковой туризм, когда люди едут куда-то, чтобы услышать, как говорят на экзотическом языке.

Это основной спектр причин, по которым сохранение языков — это плюс. Конечно, если оно добровольное. Люди ведь не экспонаты в этнографическом музее, они имеют право в том числе на совершение вредных для себя поступков, в этом им нельзя отказать. Но и общество, говорящее на «больших» языках, должно дать шанс другим языкам сохраниться.

— На Евразийском конгрессе 18 научных секций. Какие из них самые важные и почему?

— Они все важны. Несправедливо было бы сказать, что какие-то из секций важнее, чем другие. У нас 11 направлений по конкретным языкам или группам языков. Например, русскому языку уделено отдельное направление, поскольку он важен и как «большой» язык межнационального общения, и как язык, который существует во множестве региональных вариантов. Так, у нас есть доклад с Камчатки о русском языке, который возник в результате контакта русских с аборигенами полуострова. Или есть лежащая на поверхности научная тема, которой пока никто не занимается: русский язык новых регионов. Он сильно отличается от русского языка, допустим, Московского региона. Однако язык новых регионов может вскоре исчезнуть в результате нивелирования. Кстати, так происходит в Крыму, где особенности русского языка полуострова утрачиваются. Крымский русский, на котором говорили еще десять лет назад, по мнению некоторых наблюдателей, быстро уступает стандартам «обычного» русского языка.

В целом для каждого из 18 направлений, представленных на конгрессе, были отобраны доклады специалистов, которые работают по темам много лет. Наш принцип отбора и приглашения прост: мы не назначали докладчиков, ждали инициативной присылки заявок, и заявки пришли со всего мира. Отобраны лучшие по качеству доклады. Задача состояла в том, чтобы обеспечить максимально высокий научный уровень конгресса.

— Летом 2023 года II Международная конференция лингвистов в Санкт-Петербурге, куда приехали ученые из 41 страны, признала Россию одним из лидеров цифровизации родных языков. В «Яндекс-переводчике» уже занимаются оцифровкой осетинского, чеченского, коми и тувинского языков. На очереди и другие. Как оцифровка родных и особенно исчезающих языков способствует их сохранению?

— Есть мнение, что малые языки могут существовать только в рамках традиционного быта. Например, сибирские языки, на которых говорят или говорили оленеводческие народы. Однако в связи с сокращением и даже исчезновением оленеводства некоторые ученые считают, что и языки оленеводов исчезнут, поскольку исчезает вид деятельности, с которым они связаны. Но остается шанс погрузить уходящие языки в современный мир, связанный с интернетом, мультимедийными технологиями и сопровождающими их гаджетами. Конечно, цифровые технологии дают новое дыхание языкам. Вы упомянули относительно крупные языки — чеченский, тувинский… Они сравнительно неплохо себя чувствуют. Естественно, цифровизация создает для них новые формы жизни, новую среду обитания, что, безусловно, позитивный процесс. Желательно его распространить и на те языки, которые не являются государственными языками республик. Ведь одно дело общаться в мессенджере на татарском или бурятском, другое — на каком-нибудь «маленьком» языке народа Сибири, у которого всего тысяча носителей. Часто у исчезающих языков такой возможности нет, их носителям остается только переходить на русский.

— По плану Международного десятилетия к 2028–2032 годам в России оцифруют около 100 языков, а их в стране, по разным данным, от 250 до 277. Дойдет ли дело и до них?

— Думаю, дойдет. Надо сказать, что в последние годы образовался спонтанный и довольно симпатичный слой языковых активистов. Это люди-подвижники, которые озабочены судьбой миноритарных языков, то есть языков малых по численности групп. Они посвящают часть своей жизни заботе о каком-то одном, а иногда и о нескольких языках. Иногда языковые активисты сами происходят из малых этнических групп, иногда это люди, пришедшие извне. Например, русские, которые оказались в той или иной местности, где говорят на малом языке, поняли его ценность и захотели заниматься его поддержкой. Среди таких активистов есть IT-специалисты, готовые создавать языковые электронные ресурсы. И процесс языкового активизма набирает силу, независимо от наличия или отсутствия финансирования или господдержки.

Кстати, уточню: согласно подсчетам специалистов Института языкознания, в России представлено 155 языков.

— Как помимо цифровизации меняются подходы к изучению языков, стимулирующие людей говорить на родных языках?

— Программа, которую создали мои коллеги, включает 20 направлений языковой политики. Одно из важнейших — это поддержка межпоколенческой передачи родного языка детям начиная с дошкольного возраста. И это не только «языковое гнездо». «Гнездо» — это метод экстренной компенсации, когда межпоколенческая передача разорвана. То есть родители перестали передавать язык детям, поскольку выросли говорящими только на русском языке. Вот там, где этот разрыв еще не произошел, нужно суметь его предотвратить, чтобы хотя бы часть детей именно в семьях, непосредственно от родителей усваивала язык своего этноса. Цель этого направления программы состоит в том, чтобы утвердить такую практику: говорить в семье на родном языке — это норма.

Другой комплекс вопросов связан с престижем малых языков. Это очень трудная тема, поскольку по объективным обстоятельствам некоторые языки престижнее других. Например, тот же ЕГЭ сдают на русском, чтобы поступить в вуз, а язык предков представителя малых народов уже не так важен с практической точки зрения. Этот фактор, конечно, действует против миноритарных языков. Ситуацию нужно уравновешивать. К примеру, создать ЕГЭ на других языках. Ради чего? Ради повышения престижа языков. Для этого есть много разных приемов. Один из них — создание так называемого языкового ландшафта. И он уже складывается. Вот я прилетел во Владикавказ. Там на здании аэропорта написано «Добро пожаловать» и на русском, и на осетинском языках. Вот она — ступенька, которая приподнимает престиж осетинского языка. Дальше важно, чтобы названия улиц, магазинов, ценники в магазинах сопровождались надписями и на локальных языках. Это еще один шаг к повышению авторитета и формированию подсознательного желания говорить на родном языке.

— Как сделать так, чтобы на родных, особенно редких языках было сначала экономически выгодно, а потом престижно говорить?

— Это сложнейшая проблема. Есть разные, в том числе полемичные, предложения для ее решения. Скажем, возрождение национальных промыслов, в которых традиционно практиковалась речь на этнических языках. Это может быть связано с предоставлением определенных льгот малочисленным народам. Обсуждаются и иные предложения, заслуживающие изучения и обдумывания. Например, доплачивать госслужащим, которые могут обслуживать людей более чем на одном языке, а также тем, кто занят в коммерческих сферах — в магазинах, на рынке. Это позиция «пряника». Есть позиция «кнута»: штрафовать тех, кто не отвечает в службах сервисов на местном языке. Мне такой подход кажется слишком жестким, а вот метод «пряника» заслуживает изучения и внедрения. Если людей будут премировать за знание нескольких языков где-нибудь в многоязычных Дагестане или на Сахалине, чем это не мотивация к развитию многоязычности?

— Не приведет ли такого рода стимулирование национальной самобытности к побочным эффектам, допустим к росту национализма?

— Национализм растет на любой почве. Скажем, он растет на почве бедности, но он же может процветать и на почве богатства, что доказывает пример канадского Квебека. Да, проблема роста национализма, конечно, существует. Но, с другой стороны, когда родные языки исчезают, а люди массово переходят на другие языки, это тоже может спровоцировать распространение идей экстремизма. Поэтому я думаю, что в нынешней непростой языковой ситуации нужна очень сбалансированная языковая политика. Большое языковое сообщество мировых языков должно демонстрировать этническим меньшинствам, что они ему небезразличны. Это хороший рецепт от угрозы роста национализма.

— Как вы относитесь к опыту Ханты-Мансийского автономного округа и Якутии, где придумали проект «Айти-Стойбище»? Дети, живущие в оленеводческих стойбищах с родителями, обучаются дистанционно, посещая школу лишь эпизодически. Это дает им возможность не забыть родной язык и обучиться национальным ремеслам. Насколько перспективен такой подход?

— Знаю общую концепцию такого рода подхода. Мне кажется, направление мысли верное. Вопрос, конечно, в его реализации. Идея объединения информационных технологий с традиционной жизнедеятельностью, безусловно, здравая. Ведь когда целая этническая группа лишается традиционной среды обитания, это подрывает ее идентичность. Неоднократно слышал от этих людей: «Мы потеряли представление о том, кто мы такие». Или: «Мы перестали вроде бы быть теми, кем были раньше, но мы не стали русскими». Или американцами, канадцами. Подобная утрата идентичности может приводить к самым разным кризисным явлениям — депрессии, алкоголизму, тяге к наркотикам и прочим проблемам, которые характерны для людей, потерявших идентичность или понимание того, кем они являются. Я думаю, «Айти-Стойбище» — это хорошая идея, но насколько качественно она реализуется — этот вопрос надо специально изучать.

— И все-таки, как решить сложную задачу: поддерживать рост интереса к изучению русского языка, но при этом не дать умереть миноритарным языкам?

— На самом деле противоречия между этими двумя векторами нет. У меня есть коллега, Ольга Анатольевна Казакевич (см.: «Русский мир.ru» № 3 за 2020 год, интервью «Язык сломаешь?»). Она много лет занимается изучением разных языков Сибири. У нее есть афористичная формулировка: «Русский язык не вместо родного, а вместе с родным». «Не вместо, а вместе» — универсальная формула. На самом деле нет проблемы в том, чтобы мозг обычного человека вмещал два или даже несколько языков. Быть двуязычным — это плюс, а не какая-то сверхъестественная нагрузка. Поэтому вполне естественно владеть «большим» языком, в нашем случае русским, для общения в жизни, образовании, профессии, но при этом не забывать и язык своих предков, который занимает отдельную нишу в жизни человека. Неоднократно доказано, что это сочетаемые и хорошо друг друга дополняющие вещи. Есть даже подтвержденные научные данные о том, что билингвизм замедляет деменцию в старшем возрасте. Вот такое неожиданное упражнение для развития мозга.

— Могли бы вы спрогнозировать, к каким выводам — фундаментальным, прикладным или промежуточным — придет в итоге Первый Евразийский конгресс лингвистов?

— Наука, конечно, неисчерпаема, поэтому сказать, что мы придем к каким-то окончательным выводам, было бы самонадеянно. Для меня лично сверхзадача состоит в том, чтобы противостоять изоляции российской науки. Тенденция эта, к сожалению, есть. Она не носит тотального характера, но она заметна. И то, что на Евразийский конгресс лингвистов приехали ученые в том числе из так называемых недружественных стран — у нас из восьми пленарных докладчиков четверо прибыли из США, Нидерландов, Германии и Финляндии, — тоже любопытный штрих. А это страны сильной науки. Было бы крайне наивно полагать, что можно от такой науки как-то отстраниться и начать строить другую. Это абсолютно невозможно. Надо использовать ресурс наших личных контактов, наших коллегиальных взаимоотношений. К тому же эти ученые проявляют личную смелость, личную приверженность высшим ценностям, выступая у нас в качестве пленарных докладчиков. Им всем это дается непросто, но они тем не менее верны ценностям науки. Мы, как и они, должны сохранять и развивать всемирную сеть научных связей. Она является нормальной питательной средой для научного прогресса.